Лука даль Монте. Старик.
В тот день на равнине между рекой и Апеннинами стояла духота. Старик был один в своем офисе на территории трассы, которую он построил на участке земли, купленном в начале войны, когда его уволили из Alfa Romeo. Это была территория с фруктовыми деревьями, которыми он когда-то гордился, но на деле они всегда его мало интересовали. В конце концов, его интересовали гоночные машины и ничего больше. Женщины, да. Но не так, как гоночные машины.
Старик был один и ждал известий от своих людей, которым было приказано позвонить ему в тот момент, когда закончится гонка. Уже несколько лет он больше не присутствовал на гонках. Говорил, что диапазон температур, вызываемых гонкой, был слишком велик, чтобы вынести его теперь, когда он уже был не слишком молод. Он действительно говорил о температурном диапазоне – помимо машин и женщин Старик любил писать и писал он неплохо. Ему нравилось находить эффектные фразы, которые приходилось многократно перечитывать, чтобы оценить их или хотя бы просто понять.
Он перестал посещать гонки в тот год, когда умер его сын и с того самого дня прошло уже двадцать лет. Ещё несколько лет назад он позволял себе небольшое приключение в Монце, в начале сентября. Ему всегда нравилась Монца, потому что она напоминала ему о его юности, а в Монце проходил Гран-при Италии, который для итальянца, а он был неистовым итальянцем, был самой важной гонкой сезона. Но потом в 1971 году его освистали, потому что его машины не поспевали за британскими, он пришел в ярость и дал себе обещание больше никогда там не появляться. И если Старик что-то и делал, так это сдерживал свои обещания.
В тот день гонка проходила в Германии, и его Чемпион мира стартовал из первого ряда. До этого момента это был хороший сезон. Первая часть сезона была превосходной, последующая - просто хорошей. Ники был быстр и выиграл немало гонок в этом году, но он больше не был тем же гонщиком, каким был в прошлом году. Слишком много отвлекался, слишком сильно любил свою молодую жену, а Старик знал, что первый год после женитьбы может стать последним в карьере гонщика. А ещё появилась эта страсть к полетам. До позапрошлого года Ники летал только по трассе. Теперь он получил лицензию пилота и в аэропорту Болоньи его ждала Cessna, которую он пускал в ход, чтобы иметь возможность вернуться к своей жене, находившейся в Испании, сразу же после окончания тестов на трассе во Фьорано. Еще год назад такого не было. Действительно, год назад ему велели прекратить попытки, потому что стемнело или опустился туман и видимость ухудшилась. Теперь все переменилось, Старик заметил это, хотя и держал все в себе.
По крайне мере в данный момент.
Полуденную тишину нарушил телефонный звонок. Старик взял трубку после первого звонка. Он никогда не играл со своими сотрудниками. Все знали, что гоночный день он проводил рядом с телефоном, ожидая, когда он зазвонит, а иногда и умоляя его зазвонить.
Звонил его новый спортивный директор.
«Коммендаторе», - произнес Аудетто, - произошла авария. Ужасная вещь. Пожар. Машина разбита. Лауда в госпитале. Я рядом с ним. У него обгорели лицо и тело.»
«Когда это случилось?» - спросил Старик.
«На втором круге. Он вернулся, чтобы сменить шины и поставил слики. Но трасса, должно быть, была еще влажной в лесу».
«Могло ли что-то сломаться в машине»?
«Пока рано говорить».
«Машина у нас»?
«Парни отправились на трассу, чтобы забрать её. Да. Она должна быть у нас».
«Проследите за этим».
«Хорошо».
«Отправьте её в Маранелло. Немедленно. Не ждите остальные грузовики. Отправьте её в Италию немедленно. Прямо сейчас».
«Хорошо».
«Вы сказали, австриец обожжен»?
«Я никогда не видел, чтобы кто-то был таким обожженным. Никогда. Но хуже всего токсичные продукты горения, которыми он дышал, пока машина горела. Бензин, масло…всё. Его с трудом вытащили».
«Что говорят врачи?»
«Практически ничего».
«Он выживет?»
«Слишком рано говорить. Коммендаторе, вы бы видели его лицо…».
«Он в сознании»?
«Иногда да. Иногда нет».
«Ему больно»?
«Полагаю, что да. Но он знает об этом и старается не подавать виду. Да. Думаю, он испытывает адские муки».
«Кто-нибудь ещё есть рядом с вами»?
«Здесь только Ники и я. Остальные остались на трассе».
Старик, казалось, задумался. В Германии Аудетто ждал.
«Послушайте, Аудетто», - наконец произнес Старик. – Позвоните кому-нибудь из наших людей и попросите приехать туда, чтобы остаться в госпитале с Лаудой. Вы возвращайтесь на трассу и попытайтесь связаться с Фиттипальди».
«Боюсь, я не понял, Коммендаторе. Вы сказали, Фиттипальди»?
«Он единственный сможет прийти».
«…сможет прийти куда»?
«К нам. На место Лауды. В данный момент он единственный, кто может освободиться. Мы предлагаем ему Ferrari вместо его Copersucar. Надо быть сумасшедшим, чтобы не принять такое предложение».
«Боюсь, я не совсем понял, Коммендаторе. Вы хотите, чтобы я оставил Лауду здесь, в госпитале, и вернулся на трассу, чтобы разыскать Фиттипальди»?
«Вы все прекрасно поняли, Аудетто. И, когда вы его найдете, предложите ему контракт на оставшуюся часть сезона. Скажите ему, что это я распорядился…»
«Но…»
«Вы правы. Предложите ему контракт на оставшиеся гонки в этом сезоне и на весь следующий сезон».
«Но Коммендаторе…»
«Вы меня прекрасно слышали, Аудетто. Не теряйте времени. Позвоните нашим людям, пусть кого-нибудь пришлют и немедленно отправляйтесь на трассу».
«Но Лауда скорее мертв, чем жив. Как я оставлю его здесь»?
«Вы врач»?
«Нет…»
«Вот именно. Вы спортивный директор Феррари. Вы оставляете Лауду врачам и возвращаетесь на трассу, чтобы разыскать Фиттипальди».
Старик повесил трубку и несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на телефон. У него дрожали колени, он чувствовал озноб по всему телу и неприятные ощущения в животе. Так было всегда. Он так и не привык к мысли о смерти на трассе. Сегодня утром Лауда проснулся лидером Чемпионата и отправился завоевывать второй титул чемпиона за два года, а теперь лежал на больничной койке с обожженным лицом и телом, а его легкие получили ожоги от токсичных веществ, выделяемых его горящей машиной. Гонки были и такими. Старик посвятил гонкам всю свою жизнь, но так и не привык к единственному компоненту, остающемуся неизменным в этом мире – смерти.
Он думал о погибших. Это была первая мысль в тот момент, когда он узнавал о смерти одного из своих пилотов и, хотя Лауда еще дышал, он мог бы перестать дышать в любой момент. Аудетто мог позвонить через минуту и сообщить, что во время их предыдущего разговора сердце Лауды не выдержало.
Он думал о погибших гонщиках и первым всегда появлялся образ Сивоччи. О нем он всегда вспоминал в первую очередь. Это случилось в сентябре 1923 года, более полувека назад. Тогда Старик был молод и на трассах появлялся каждое воскресенье и именно он оказал ему первую помощь. В жизни Старика Сивоччи занял место брата, которого он потерял во время Первой мировой войны и теперь он смотрел на его неподвижное тело, лежащее на траве Монцы рядом со своей разбитой Alfa. Он знал, что он мертв. Он знал, что больше ничего не сможет сделать. Но все-таки погрузил его в машину какого-то зрителя из Англии. Странно, что некоторые подробности остаются в памяти спустя столько лет. А, может быть, и нет ничего странного. Он погрузил его в машину и отвез в госпиталь. Это была бесполезная поездка, как, вероятно, и поездка Лауды в госпиталь сегодня.
Старик встал и пересек комнату. Он остановился перед фотографией сына и поправил рукой три пластмассовые розы, которые двадцатью годами ранее поставил под фотографией. Розы были одна зеленая, одна белая и одна красная, как флаг. Под розами горел фонарик, из тех, что ставят на надгробья, он оставлял его включенным даже ночью, когда в офисе было пусто и темно. Он знал, что на заводе подшучивали над этой его привычкой, но он никогда не придавал значения таким вещам. Знали ли они, какую боль он испытывает из-за сына, умершего в возрасте двадцати четырех лет?
В сентябре 1933 года трое умерли в один день. Пятью годами ранее погиб Матерасси, а вместе с ним и двадцать семь зрителей, сраженных его обезумевшей машиной. Матерасси выбросило из машины, он приземлился в толпу. Казалось, что он отделался легким испугом, он тут же бросился помогать выжившим. Потом рухнул на землю и умер. В 1961 году Таффи перелетел через ограждение и стал причиной смерти зрителей, пришедших на трассу на праздник, а вместо этого, убитых одной из его машин. Таффи тоже погиб в аварии и лежал на асфальте лицом вниз, а другие машины объезжали его, стараясь не задеть, так, как будто он был мертвым котом, лежащим посреди дороги. В тот день Старика не было в Монце и он был рад, что его там нет. Два часа спустя он снова стал чемпионом мира, потому что Таффи умер, но американец выиграл гонку и титул. Когда он рассказывал об ужасных радостях – ещё одном из его удачных писательских наитий – Старик знал, о чем говорил. Молодому человеку на фотографии с розами и фонариком под розами хотелось быть гонщиком и, может быть, он позволил бы ему это, хотя поклялся себе и своей жене, что никогда этого не допустит. Старик сам был гонщиком и знал сопутствующие риски. Иногда он тайком отвозил его на тестовую трассу, созданную на бетонной полосе аэропорта Модены. Но у его сына никогда не было шансов стать гонщиком, потому что он боролся с болезнью с семи лет.
В 1957 году, спустя год после смерти сына, его машина стала причиной гибели девяти зрителей на обочине проселочной дороги, пятеро из них были детьми. Это случилось в заключительный день MilleMiglia. В течение нескольких недель перед воротами фабрики Старика стояли люди и называли его убийцей. У него изъяли паспорт и водительские права, как если бы за рулем этой машины был он сам. Его преследовали. А год спустя меры принял даже Ватикан. После аварии на MilleMiglia Старик заметно сдал. Он, всегда по-своему веривший в Бога, искал утешения не в вере, а у священника.
Он обратился к отцу Берто, который венчал его и хоронил его сына и сказал ему, что не ощущает больше сил двигаться дальше. Ноша стала слишком тяжелой, и он хотел бы оставить её другим. Отец Берто спросил его, умеет ли он делать что-то так же хорошо, как строить гоночные машины и участвовать в гонках и, когда Старик ответил ему, что ничего другого он делать не умеет, отец Берто сказал, что у него нет другого выбора, кроме как двигаться дальше. У каждого своя Голгофа, сказал он.
Старик знал, что ему не следует зацикливаться на раздумьях и анализе своих мыслей и переживаний. Если бы он это сделал, это был бы конец. После каждой смертельной аварии он заставлял себя думать о завтрашнем дне, о следующей гонке, о будущем. Именно по этой причине он приказал Аудетто вернуться на трассу и поговорить с Фиттипальди.
Он прекрасно знал, что в этот самый момент его спортивный директор недоумевает, на кого он в конечном итоге работает, но это его не волновало.
Аудетто не понял бы, а для Старика это было вопросом выживания.
Старик не уставал повторять, что в жизни за все надо платить. Это была одна из фраз, которой он мог охарактеризовать свою жизнь, поэтому он знал, о чем говорил. Теперь счет пришел снова. Три счастливых года, один выигранный титул чемпиона, один почти выигранный, ещё один на подходе. Лауда вернул Феррари на лидирующие позиции и теперь умирал в немецком госпитале. В жизни вы платите за все и в гонках есть единственный способ оплатить счет. Старик ухитрился не заплатить по нему, когда был гонщиком и его товарищи по команде умирали вокруг него, как мухи. Но он расплатился сполна, когда стал создавать машины, на которых гонялись другие.
Телефон молчал.
Старик взглянул на часы. Аудетто должно быть уже на трассе. Возможно, он нашел Фиттипальди. Может быть, говорит с ним прямо сейчас. Старик не ожидал, что Фиттипальди согласится. Он знал, что гонщик не может рассуждать так, как рассуждал он. Не в такой момент. Он был гонщиком и знал это лучше, чем кто-либо другой. Нет, Фиттипальди ни за что не согласился бы.
Сам Старик, если бы все еще был гонщиком, никогда бы не согласился.
